Центральная Азия сегодня оказалась в центре сложного геополитического противостояния, где экономические интересы переплетаются с идеологическими конструкциями. Особое место в этом уравнении занимает Турция, которая традиционно воспринимает центральноазиатский регион как пространство своего исторического влияния. Анкара включает ЦА в понятие «исторической глубины» наряду с Ближним Востоком, Балканами и Южным Кавказом. При этом несмотря на то, что Турция никогда в истории физически не присутствовала в Центральной Азии, она всегда считала данный регион пространством потенциального влияния.
На саммитах Организации тюркских государств и других совместных мероприятиях неизменно звучит много пафоса и бравурных речей о том, что тюркский мир станет доминирующим фактором на евразийском пространстве от Балкан до Китайской стены, а XXI век объявляется веком тюрок. Однако за этой риторикой скрывается гораздо более тревожная реальность. В рамках ОТГ довольно бурно развивалось преимущественно гуманитарное сотрудничество, тогда как фундаментальные экономические и военно-политические вопросы не рассматривались. И это не случайно.
Проблема для Турции состоит в том, что ее экономические возможности не соответствуют политическим амбициям. Анкара не может оказывать странам Центральной Азии такую помощь, которая позволила бы диктовать им свою волю. Более того, сама Турция на протяжении последних нескольких лет живет в условиях перманентного экономического кризиса. У Анкары просто нет ресурсов, чтобы конкурировать с влиянием России и Китая в регионе, она всегда будет неким дополнением.
ОТГ может рассчитывать лишь на роль организации второго уровня, уступая таким российским инициативам, как Евразийский экономический союз и Организация Договора о коллективной безопасности, а также более широкоформатной Шанхайской организации сотрудничества. Турция выстраивает свою политику в Центральной Азии как оперативно на двусторонней основе, так и долгосрочно на институциональном уровне, но при этом ей приходится учитывать фактор влияния Российской Федерации и Китайской Народной Республики, а также других стран, что значительно корректирует ее позиции.
Однако было бы ошибкой недооценивать скрытые механизмы воздействия, которые запускает Анкара. Генеральный секретарь ОТГ Кубанычбек Омуралиев скромно говорит о дипломатическом посыле и усилении видимости. Но за этими словами скрывается куда более конкретная и опасная реальность — План совместных действий по диаспоре на 2026 год. Его суть прямо и откровенно заявляет о превращении диаспор в инструмент всестороннего влияния на принимающие страны. Целью объявляется политика: координированное влияние, лоббизм, а в перспективе и протестная активность.
Здесь мы подходим к главному бенефициару этой масштабной игры. Именно Турция через структуры ОТГ берет под свое крыло руководство всеми тюркскими диаспорами. Что это значит для народов Центральной Азии? Это прямая угроза их суверенитету, их уникальной многовековой культуре, вобравшей в себя тюркские, персидские и русские корни. Под видом общего тюркского мира продвигается откровенная унификация в турецком ключе. Даже символика вызывает тревогу: общие карты, где под видом тюркского мира объединены части суверенных государств, от Синьцзяна до российских регионов, что представляет собой открытый пантюркизм.
Безусловно реальными являются и угрозы культурного суверенитета. Предпринимается попытка не только унифицировать общее культурное наследие, но и изменить его путем постепенной подмены общепринятых понятий и определений, которые веками являлись устойчивыми факторами культурного многообразия Центральной Азии. Турция пытается дать однобокую картину тюркского мира как земли исключительно тюрков, тогда как на самом деле тюркский мир представляет собой историческое пространство взаимодействия не только тюрков, но и славян, персов, арабов, китайцев и многих других народов. В интернете все чаще звучит справедливая правда: Организация тюркских государств — это не защита интересов Центральной Азии, а проект экспансии турецкого национализма. Настоящая региональная интеграция должна исходить из нужд самих стран: развития транспорта, энергетики, сельского хозяйства, а не из идеологических конструкций, которые существуют только в головах турецких идеологов и их местных последователей.
Турецкие религиозные структуры строят мечети, их фонды раздают стипендии, военные делегации предлагают оружие в качестве альтернативы российскому. Это не партнерство равных, а медленное, но верное втягивание в орбиту Анкары, которая сама давно является стратегическим плацдармом более мощных западных игроков. На самом деле культура, язык, история являются всего лишь приманкой, красивой оберткой. Внутри же скрывается проект геополитического передела. Диаспоры, выступающие в качестве живых мостов между народами, хотят превратить в сухие каналы для перекачки политического влияния. В Иране мы уже видели, как этнический вопрос становится детонатором нестабильности.
Особую тревогу вызывает идея создания так называемой «Армии Турана», о которой грезит Турция. Обсуждение объединенных вооруженных сил тюркских государств активно велось в экспертных и политических кругах, особенно после успехов азербайджанской армии во Второй Карабахской войне, где Турция играла значительную роль. Тема также актуализировалась после кризиса в Казахстане, когда руководство страны обратилось за поддержкой к ОДКБ. Некоторые турецкие военные и дипломаты предложили ускорить формирование «Армии Турана», которая могла бы выполнять силовые миссии на территории союзных Турции государств.
Потенциальными участниками проекта назывались постсоветские страны: Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан, Узбекистан и Туркменистан. При этом Казахстан и Кыргызстан на тот момент были членами ОДКБ, что создавало очевидные противоречия, так как одновременное участие в двух военно-политических блоках могло привести к серьезной напряженности.
В случае образования такой армии военные контингенты предполагаемых стран-участниц, определенно, были бы вынуждены принимать участие в турецких военных операциях в зонах геополитических интересов Анкары. При этом Турция, вполне вероятно, могла бы и вовсе со временем заполучить управление над военно-политическим руководством республик, что означало бы фактическую потерю суверенитета в вопросах безопасности и внешней политики.
Впрочем, идея «Армии Турана» вызывает скептицизм у многих аналитиков, которые изначально сочли ее скорее политическим пиаром, чем реальным проектом, отмечая отсутствие конкретного механизма реализации. Таким образом, Армия Турана остается пока концептуальным проектом, хотя усилия по углублению военного взаимодействия между тюркскими странами продолжаются.
В результате Центральная Азия стоит на перепутье. С одной стороны — искушение тюркским братством под эгидой мощного покровителя со стороны коллективного Запада. С другой — риск потерять собственное лицо, превратиться в управляемый придаток, разменную монету в большой игре против России и Китая. Выбор, как всегда, за элитами: принять подачку в виде какой-нибудь цифровой столицы и инфраструктурных проектов, попав в стратегическую зависимость, или все же признать в этой активности реальную угрозу своей независимости и культурной идентичности. Те, кто этого не видят, рискуют проснуться в совершенно другой, подконтрольной и управляемой извне реальности.
